Главная » 2016 » Декабрь » 25 » Почти сказка (часть 1)
23:05
Почти сказка (часть 1)

Почти сказка (гей рассказ, Линк DC)

Жизнь – это то, что с нами происходит, пока мы строим планы.
Кто-то из Битлов.


За окном темно, я в квартире один, на меня опять накатило. Хочу – нет, мне необходимо увидеть тебя! Хотя бы еще раз… Да все нити оборваны, мосты сожжены и, Боже ты мой! – уже полжизни за спиной, но разве я живу? Какая жестокая насмешка – со стороны я вполне успешен…
Я написал тебе уже сотни писем, и виделся с тобой десятки раз – в моем воображении. В реальности самое большее – до меня случайно долетают отголоски твоей жизни. Последнее, что я о тебе слышал – ты учишься в консерватории. Но это было давно, ты наверняка ее уже закончил… Все эти вскользь сказанные новости, которые бывшие однокласcники при редких встречах с энтузиазмом вываливают друг на друга, похожи на мыльные пузыри – содержания гораздо меньше, чем слов.
Мальчик мой, я болею тобой, реально болею. И у меня тяжелое обострение. Я вот-вот начну бредить вслух своими пересохшими губами. Я устал, бесконечно устал… Перед кем изображать непробиваемость? Меня давно пробили, пробил этот парень – хоть бы увидел, что натворил! Эй, Эдди, как насчет интернета? Наверняка ты заглядываешь на подобные сайты…
* * *
Мы с первого класса учились вместе, но подружились лет в 12, да, в самом начале шестого. Началось с того, что Эдик Ледов неожиданно рванул в росте, да так, что вес набрать не успел. И его начали дразнить «арматура». Точнее, его и до этого по-всякому дразнили, и он то и дело лез драться с обидчиками, но как-то это по детски еще все было, а тут – парень уже за метр шестьдесят, и ногами машет лихо, и глазами сверкает как моджахед. Короче, все вдруг осознали, что Эдик Ледов – это серьезно, особенно когда он девятикласснику не из хилых нос сломал и пару зубов едва не вышиб одним ударом, так что его в кабинет директора разбираться вызывали с родителями. Точнее – с матерью, все знали, что отца у него нет, после одной истории, еще в 3 классе. Тогда нам дали задание про родителей рассказать, а Эдик, в то время бывший отличником, его не сделал. Классная поставила ему двойку и велела подготовить рассказ к следующему уроку, но Эдик отказался. Не буду и все. Классная вызвала родителей в школу, и на следующий день публично заявила: «Если у тебя нет отца – расскажи про маму». Добрая тетя была, но дура. Эдик тогда вскочил да как заорет на нее:
- У меня есть отец, есть, поняла, ты?!!! – после чего выскочил из класса и убежал домой – без портфеля, без куртки, под проливным дождем. С тех пор Эдика обзывали психованным. Один раз назвали безотцовщиной – и драка была до крови. Я хорошо запомнил, какой яростью сверкали его темные глазищи – и все запомнили, так его никто больше не рисковал называть.
А вообще-то он был забавный, вечно что-нибудь придумывал, любил дурачиться и смеяться, и если бы не его вспыльчивость и болезненное самолюбие – так не сыскать пацаненка более мирного и дружелюбного. Мне он долгое время казался каким-то слишком детским. И вдруг является такое – с меня ростом, а я всегда был одним из самых высоких. Словом, парень как-то неожиданно превратился из ребенка в подростка, и я вдруг увидел, что он остроумен, самостоятелен и красив, черт возьми! Не смотря на худощавость. Он занимался карате и был крепким, гибким и сильным (правда, после того скандала со сломанным в драке носом из карате его поперли, и мать отдала его в музыкальную школу). Он был хорош какой-то необычной, эльфийской красотой: мальчик-девочка. По-детски нежная кожа словно светилась на фоне темных, вечно нестриженных волос, его движения были порывисты, но в то же время удивительно точны и выразительны, к тому же временами ошеломляюще грациозны. Он был совершенно невероятным коктейлем из нежности и агрессии. В нем кипела энергия, делая его притягательно-опасным, и я постоянно украдкой пялился на него первое время, не в силах привыкнуть к произошедшей с ним метаморфозе. Кто-то из учителей меня даже одернул однажды: «Краснов, хватит смотреть на Ледова, отвлекись на доску!». Весь класс заржал, включая нас с Эдом. На перемене мы встретились глазами, и он улыбнулся так, что я тут же подошел:
- Ну ты и вымахал за лето!
- На пятнадцать сантиметров, - с небрежным самодовольством отозвался он, - Мать за голову хватается – из всей одежды вырос.
- Кормили-то тебя чем, дрожжами? – предположил я. Эдик хихикнул:
- Обычным лагерным дерьмом. Я все лето в спортивном лагере был. А ты?
- Я тоже в спортлагере. Соревнования были, - я занимался плаванием с первого класса, и довольно успешно.
- Ну и как, все медали твои? Или только золотые? – он вроде бы подкалывал, но в этом не было ни капли яда или сарказма, он просто дружелюбно покусывал меня словно один щенок другого, и мне это безумно нравилось. Нравилась его немного лукавая, озорная улыбка, теплый блеск его темных глаз, в которые хотелось смотреть все время, его длинные пальцы и как он вертел в них ручку, его непринужденная поза. Он был совсем другой, не похожий на остальных пацанов, и я словно попал под гипноз прорвавшегося гейзера его обаяния. После перемены мы сели вместе. Не помню уже, кто предложил, но идея понравилась обоим. В тот же день в моем присутствии кто-то начал стебаться над Ледовым, и я оборвал хохмача предложением заткнуться.
Еще через некоторое время мне предложили «взять шефство» над Эдиком и подтянуть его по алгебре. После этого мы сидели за одной партой уже на всех уроках, чаще всего на «камчатке», как два самых длинных. А после школы шли к нему или ко мне домой делать уроки вместе.
С ним было интересно, я бы даже сказал – захватывающе. Даже простые будничные вещи превращались в некий ритуал. Мы разогревали обед, мыли руки, толкаясь около раковины и брызгаясь – толкались задницами, что предавало процессу особо бурное веселье. Есть с ним вместе за одним столом – в этом тоже было что-то особенное. И даже уроки делать было интересней. А после уроков Эдик доставал кассеты с записями разных рокгрупп, и мы слушали их на его магнитофоне – старом, советском, добротном. Эдди мог часами говорить о музыке, это был его мир, подстать ему – такой же фантастичный, загадочно-прекрасный, энергетичный и чувственный. Эдди здорово двигался под музыку, в танцах он был словно рыба в воде, и я мог часами смотреть, как он отплясывает. Он вытаскивал меня из кресла, но я рядом с ним чувствовал себя просто мешком с костями, а то и чем похуже.
- Да не умею я танцевать, Ледов!
- Да чего тут уметь, Краснов! Двигайся под музыку как хочется – и все!
Постепенно я поддался на его уговоры, попытался следовать его совету и у меня начало что-то получаться. Вскоре я даже вошел во вкус:
- Эдик, а медляки танцевать можешь научить?
- Как нефиг делать. Значит так, берешь девушку за пояс, - для примера он обхватил меня, и это ощущение его рук на моей спине мне весьма понравилось. Мне тоже захотелось к нему прикоснуться, что я и сделал:
- Так?
Талия у него была тонкой и гибкой. Сквозь ткань рубашки я чувствовал тепло его тела, ощущения были захватывающие.
- Ну… почти, - на мгновение он будто растерялся, потом опять вернулся в роль учителя, - Чуть ниже.
- Так? – на меня нашел приступ озорства, и мои ладони оказались у него на заднице. Упругие полушария, мне захотелось их сжать, что я и сделал. Эдик не вспылил, а неожиданно смутился, оттолкнул меня и пробормотал:
- Да ну тебя, Ден, с твоими дурацкими приколами!
- А чего я такого сделал? – мне стало смешно, - Ты же сам сказал – ниже. Ладно, ладно, не дуйся! Давай дальше. Значит, я кладу ей руки сюда, а она мне на плечи?
- Да, запрыгивает с ходу!
Меня прошиб хохот, аж согнуло. Потом мы все же встали «в позицию» и потоптались, как пара неваляшек, в обнимку.
- Это, конечно, не вальс и не танго, но для дискача сойдет, - ухмыльнулся Эд.
- А ты танцевал с девчонками?
- Конечно. И не на пионерском расстоянии. Это для начала, а потом делаешь так, - он хитро улыбнулся и сомкнул руки у меня за спиной. Теперь никакого расстояния не было, мы раскачивались, прижавшись друг к другу вплотную. Тут я понял, что не дышу, и осторожно стравил воздух из легких. Сердце колотилось, словно я марафон пробежал. Песня подходила к концу, но мне не хотелось выпускать его из рук.
- А ты целовался? – поинтересовался я, типа танцы – это фигня. Эд хмыкнул:
- А ты?
- Я – да! – нагло соврал я небрежным тоном. Детские чмоки в летнем лагере – разве это поцелуи? Эд недоверчиво уставился на меня:
- Что, в губы?!
- Разумеется. Взасос.
- Ты умеешь взасос? – с живым интересом.
- А чего тут сложного? – в голове завертелись все кинопоцелуи, виденные мной когда-либо, - Хочешь, научу?
Это была новая игра. И от нее отдавало тайной и запретом. Эд ухмыльнулся:
- Валяй!
На мгновение я пришел в замешательство – вдруг у меня ничего не получится? Впрочем, Эдди наверняка понятия не имеет, как это делается, так что промахов моих не заметит. В этой игре правила придумываю я.
- Закрой глаза, - велел я. Эдди послушно опустил свои длиннющие ресницы. На мордахе – любопытство, щеки раскраснелись, губы приоткрыты в его постоянной полуулыбке. Приблизившись к нему, я осторожно прижался своими губами к его, потерся, провел языком, исследуя шелковую гладкость слизистой, скользкость его зубов, еще немного глубже – и вдруг наткнулся на подвижное, живое, исследующее в ответ, нечто обжигающе-нежно-интимное – его язычок. Вот тогда-то меня и шибануло. Я откровенно сжал Эда, настойчиво впиваясь в его рот так, что его голова запрокинулась. Мои ладони шарили по его спине, сминая ткань, изучая рельеф его мышц, прижимая его тело к себе. Было так сладко, как никогда еще в моей жизни. Мы оба задыхались и пили, пили эту сладость с губ друг друга – до дрожи, до тянущей боли в паху.
- Давай сядем, - пробормотал я, подталкивая его к тахте. Эд насмешливо фыркнул:
- Чего, голова закружилась?
- Да, - признался я. Он глянул мне в глаза и пробормотал:
- У меня тоже…
- Садись ко мне на колени, - я уселся на край кушетки, служившей ему постелью. Эд поколебался пару секунд, затем решился и оседлал мои ноги, лицом ко мне. Через некоторое время мы уже лежали на этой тахте, сначала рядом, затем я навалился на него – Эдик сопротивлялся, бормотал «что ты делаешь?!», я в ответ шептал «да не бойся!» и, в конце концов, одержал верх, так как применил маленькую военную хитрость – положил ему ладонь между ног. Эд ахнул от неожиданности, и сопротивление его стало довольно условным. Наверно, ему очень захотелось проиграть эту борьбу. Я гладил его напряженную плоть сквозь ткань, и мы продолжали целоваться, и я не мог насмотреться на его потерянное, мучительно-блаженствующие лицо, залитое краской смущения.
Мы остановились в своем сладком безумии лишь тогда, когда радио пропикало шесть вечера. У Эда должна была вернуться с работы мать, этот аргумент на меня подействовал, так что я выпустил его, дрожащего и потрясенного, и он, пошатываясь, убрел в ванную умываться холодной водой. Мне хотелось догнаться вручную с ним вместе, но когда я намекнул на это, он посмотрел на меня дико и пробормотал:
- Ты чего, совсем?!
- А ты что, никогда этого не делал?
Эд опустил глаза и молчал, став совсем красным.
- Да все парни это делают! У нас в лагере даже на скорость соревновались, - хмыкнул я. Это была правда, я случайно видел такие соревнования между парнями года на два меня старше, но, разумеется, сам в них не участвовал. Эдик закусил губу:
- Не сейчас. Мать же вот-вот придет.
- Хорошо, тогда завтра? – я притиснул его к стене, лицо к лицу почти на поцелуй.
- Ладно, завтра, - пролепетал Эдди, - Пусти, я же говорю – мать…
Я убрал руки, скрипнув зубами. Теперь я знаю, что это называется фрустрация, тогда же мне было просто муторно, жутко муторно – и в то же время это был непередаваемый кайф. Самый кайф был в том, что этот опасный, вспыльчивый, гордый парень позволил мне вытворять с собой такое, и дрожал в моих руках как осиновый лист. Я был на седьмом небе!
На следующий день в школе мы оба держались, как будто ничего не было. После уроков я спросил:
- Ну чего, ко мне или к тебе?
- Давай ко мне, - отозвался Эдди беззаботно, но на его щеках проступила легкая краска.
Обед, уроки – я едва мог сосредоточиться, и, как только Эдди захлопнул свою тетрадь, я последовал его примеру, хотя не сделал и половины.
- Ты уже все? – удивился он, щелкая клавишей магнитофона.
- Ага, - я подошел к нему со спины и осторожно обнял. Эд вспыхнул тут же, по нему словно излучение волной прокатилось – его аж качнуло. Дыхание моментально сбилось, сопротивление отключилось – и я потащил его на диван, а он только и мог что бормотать:
- Динька, блин, руки убери! Перестань! Диня, ну кончай!
- Давай вместе кончать? – тут же предложил я.
- Отвали, - мы уже оба лежали на диване и возились, изображая борьбу. Точнее – терлись друг о друга всем, чем могли.
- Тебе же понравилось вчера! – я поймал эдовы запястья и сжал их покрепче. Он молчал, часто дышал и прятал глаза. Тогда я наклонился и начал целовать его, медленно, как в начале. Тут он сдался и начал отвечать. Дергался, конечно, когда я его лапал, но молчал по крайней мере – рот-то заткнут. Я даже рубашку на нем расстегнуть умудрился – Эд стонал и выгибался так, словно я его каленым железом пытаю. Но, елки зеленые, как же это возбуждало!
Два часа пролетели как одна минута – и он меня опять обломал, опять «мать скоро придет».
Словом, так и повелось – в дни, свободные у меня от тренировок, а у него от занятий в музыкалке мы шли к нему домой (у меня старший брат частенько дома болтался не кстати) и «бесились» - так мы это называли. И каждый раз это заканчивалось ничем, заставляя меня скрипеть зубами и едва ли не выть. Я становился все агрессивнее. Подминая очередной раз Эда под себя, наслаждаясь его смятением и стыдом, я бормотал: «Тебе нравится, я же вижу, что нравится! Ты же хочешь! И ты мне позволишь, ты же сейчас слаб как котенок!» Я доводил его до стонов, наслаждаясь тем, как он перестает владеть собой – но страх и стыд все равно оказывались сильнее, и стянуть с него джинсы долгое время не представлялось возможным.
За неделю до нового года Эд сказал, что его мать берет путевки на загородную турбазу на все каникулы:
- Она и на тебя может взять, за полцены. Поедешь?
Я уставился на него – столько времени с ним рядом?! Он что, шутит?
- Конечно! Только родителей спросить надо.
Я так боялся, что все сорвется – слишком это было похоже на сказку, но поездка состоялась. Мы жили вдвоем в одной комнатушке на чердаке, куда едва влезли две кровати. Второй мы, надо сказать, почти не пользовались. И ночами практически не спали. Я, как скупец, отсчитывал каждую минуту нашего совместного пребывания. Семь дней адского наслаждения, когда губы пылают от поцелуев, и между ног все горит – в конце концов я смог уломать его прикоснуться к моей обнаженной плоти и позволить мне сделать это с ним. Мы кончили в первый раз практически одновременно – и это было таким потрясением для обоих, такой невероятный опыт. К сожалению, мне и дальше приходилось уламывать его каждую ночь – он боялся делать это в постели, и был прав, а то к концу отдыха наша кровать превратилась бы в вонючее болото. У нас и так постоянно стоял запах спермы и секрета, как мы ни проветривали. Два тринадцатилетних рано созревших юнца в одной комнате, постоянно занимавшихся петтингом и время от времени спускавших в ночное ведро, которое затем выносили с великими предосторожностями. Перечитываю и ужасаюсь: а ведь это одно из самых моих счастливых воспоминаний. Это действительно была сказка.
К сожалению, семь дней пролетели, и мы вернулись к нашим, на мой взгляд, редким встречам, к тому же почти всегда незавершенным.
Стоит ли говорить, что мне хотелось все большего? Не просто снять с Эда одежду – а всю, до нитки. Не просто лежать рядом – а полежать на нем. И не просто полежать, а потереться всем телом, таким же обнаженным как его. Перевернуть его на живот – это стало просто моей навязчивой идеей, но я боялся об этом даже заикаться – приближалось лето, меня опять ждал спортлагерь – и расставание с Эдом на целых три месяца. Вдруг на следующий год он решит, что уже слишком взрослый для таких игр?
Учебный год закончился, мы проводили вместе последние дни – Эдик уезжал на юг, в трудовой лагерь, я – в Подмосковье. Той весной во мне вдруг проснулась невероятная нежность к этому пацану, испугавшая меня. Лаская его, я зажмуривался и одними губами беззвучно повторял: «Эдик, Эдька, милый». И жутко боялся, что скажу это вслух, и он поймет, догадается, как он мне стал нужен, ненормально нужен. Как-то вечером Эдик вдруг сам сказал:
- Жалко, что мы летом не увидимся, да?
- Да, - еще как жалко!
- Ты будешь скучать? – лукаво улыбнулся он.
- По тебе что ли, садист? – насмешливо отозвался я.
- Это я садист?! – весело возмутился он, - Он надо мной издевается – а я садист!
- Тебе же нравится, как я издеваюсь, - я загнал его в угол комнаты и зажал там. Эдик залился румянцем и пролепетал слишком нежно для ругательства:
- Ты придурок…
- Да, да, да… - соглашался я шепотом, пробираясь ладонями к нему под одежду.
- Динька, хватит…
- А я хочу. Скажи, что ты не хочешь? Ну, давай, скажи?
- Я… Ди… ня… - больше ничего внятного он произнести не смог, и нас унесло сумасшедшим, обжигающим вихрем.
На следующий день мы разъехались. Помню, как в поезде лежал на своей верхней полке, глядел в окно не отрываясь и думал, что Эд – совершенно особая часть моей жизни. Сейчас будут тренировки, соревнования, новые знакомства, дискотеки, на которых я наконец-то осмелюсь танцевать, возможно – даже с девчонкой какой-нибудь познакомлюсь поближе. Но если осенью в мою жизнь не вернется пацан по имени Эд – это будет катастрофа.
В то лето я занял второе место в областных юношеских соревнованиях по плаванию, отплясывал на дискотеках как центровой и познакомился аж с двумя девчонками – правда, с ними я не делал и десятой доли того, что проделывал с Эдом. «Просто это еще не те девчонки» - решил я. Будут еще те, которые зацепят. Не хуже Эда.
Придя в школу первого сентября первым делом я отыскал глазами его. Ледов здорово загорел на юге и не стригся, похоже, ни разу – шевелюра такая, что многие девчонки могли позавидовать. В красной майке без рукавов, в черных джинсах, яркий, стройный, похожий на пламя – он был ослепительно хорош. Заметив меня, он улыбнулся и приветственно помахал рукой:
- Наше вам с кисточкой!
- А нахрена кисточка? – спросил я, улыбаясь во весь рот. После чего мы оба жизнерадостно заржали как два придурка. Он спросил меня про мои спортивные успехи, я поинтересовался, как он провел каникулы – словом, мы болтали совсем как в прошлом году. Но тут открылась дверь класса, и Эд уставился на вошедшую так, словно его загипнотизировали. Настя Вольская, рыжекудрая красавица, отличница и гордячка. В нее перевлюблялись, кажется, все парни из нашего класса и даже параллельных, исключая меня, а Эдик был первым в этом почетном ряду. Я просек тему с первого же взгляда и возненавидел эту Вольскую. Конечно, я понимал, что влюбленность моего друга – это вполне закономерно, так и должно быть, но не сейчас же! И не в эту же пошлую красотку местного разлива, которую мы оба с первого класса знаем! К несчастью для Ледова, Вольская на моего психованного другана-безотцовщину даже не смотрела. Эд страдал молча. Я злился на него за это тоже. Почему бы ни поделиться с лучшим другом?! Через неделю этого цирка я врезал напрямую:
- Эд, тебе Вольская нравится?
- Симпатичная, - пожал он плечами с деланным равнодушием и несчастным видом, - А тебе?
- Дура набитая, - фыркнул я.
- Она вовсе не дура, - возразил Эд, изумленно воззрившись на меня, - Дуры отличницами не бывают.
- Бывают, - насмешливо просветил его я, - Еще как. По жизни – дура. Нос дерет. А ты знаешь, что она слушает? Группу «На-на»!
Это был удар. Эд ошарашено помолчал, затем уточнил:
- С чего ты это взял?
- У нее спросил, - хмыкнул я. Эд уставился на меня с очередной порцией недоверия: сам он перед этой богиней немел – а я так запросто подошел и спросил?
- Не веришь? Песня «Упала шляпа» - хит сезона! Спроси сам, если не веришь.
- Да не, я верю… - торопливо. Боится подойти, каратист хренов. Помолчал и тихо добавил, - Ну и что. Мало ли, кому что нравится. Это еще ни о чем не говорит.
Я только хрюкнул от переполнившего меня сарказма. Любой парень, слушавший попсу, до сего дня автоматически зачислялся Эдом в лохи. Год назад его шокировала моя музыкальная безграмотность – он не мог поверить, что я не знаю группу «Биттлз», думал – я его дурачу. Словом, я понял, что гордый Эдди влюбился по уши и, похоже, напрочь забыл, что мы с ним вытворяли в прошлом году. А подходящего момента напомнить довольно долго не подворачивалось: то у меня тренировка, то у него занятия, а во время совместных прогулок по выходным не в подъезде же к нему приставать?
Через некоторое время Эд сказал, что у него изменилось расписание – теперь он опять свободен в те же дни, что и я. И пригласил меня после уроков к себе, послушать новые записи – помнится, это были Дип Пербл. Я пошел с замирающим сердцем: надеясь, что сладкое все же еще не кончилось. Сначала мы просто болтали и действительно слушали музыку, затем магнитофон зажевал пленку, и Эдди, чертыхаясь, стал с ним разбираться. Магнитофон стоял на столе, Эдик наклонился, оперся локтями на столешницу, чтобы удобней было возиться. Я сидел в кресле, пялился на его упругий зад, длиннющие ноги, гибкую талию, мальчишечьи плечи, обтянутые футболкой – и меня просто клинило. Наконец Ледов победил магнитофон, включил его снова и распрямился. Тут я поймал его за джинсы и дернул на себя. Эд шлепнулся мне на колени.
- Сдурел?! – с шутливым возмущением.
- Ну, так с кем поведешься! – подколол я в ответ, - Ты же у нас психованный!
- Ах, так? Ща по морде получишь, понял? – еще шутка, но его явно задело. Тем не менее, он продолжал сидеть у меня на коленях.
- Пяткой в нос? – уточнил я. Эдик ухмыльнулся до ушей:
- Ну, вот видишь, сам все знаешь – так что не зли дядю Эдика!
- Угу, сейчас я буду задабривать дядю Эдика, - я обнял его покрепче, - Блин, Ледов, ты когда массу наберешь?!
Я начал быстро ощупывать его бока, а он дергался и хохотал на всю квартиру – жутко щекотки боялся. Потом попытался щекотать меня в ответ, и все это плавно перешло в борьбу на ковре. Кончилось тем, что я навалился на него сверху и пытался поцеловать в губы, а он хихикал и мотал головой, так что я через раз попадал ему то в щеку, то в подбородок, а потом с досады присосался к шее. Эд ахнул как всегда раньше, когда что-то доставляло ему особое удовольствие. Мы оба замерли, только дышали тяжело.
- Чего, эрогенная зона? – не без ехидства ухмыльнулся я, не поднимая лица.
- Блядь, слова-то мы какие умные знаем! – пробормотал он в ответ высоким, ломающимся голосом. Я снова начал бродить губами по его шее, наслаждаясь его подергиваниями и судорожными всхлипами – парень завелся не на шутку. Чуть погодя он несмело обнял меня в ответ – и я едва не обкончался тут же.
Словом, завертелась прежняя карусель. Все было замечательно до того дня, в который Эдик сообщил мне по секрету с горящими глазами, что у него появилась книга о сексе – Геворкяна, «1001 вопрос про это». Оттуда мы узнали, что то, что мы делаем друг с другом называется петтингом, что «догоняться руками» - это мастурбация, что есть еще оральный и анальный секс (который мне тут же жутко захотелось испробовать, в активной роли), что фрустрация не есть полезно – и теперь у меня появился веский повод требовать достойного завершения наших кроватных «катаний». И еще мы узнали оттуда научное определение такого явления как гомосексуализм.
Однажды вечером Эдик спросил:
- Как ты думаешь, мы – гомики?
Я фыркнул:
- С ума сошел?! Мы ж это так, просто бесимся! Тебя чего, к парням тянет?
- Н-нет… - как-то не слишком уверенно отозвался он.
В себе я не сомневался: наши с Эдиком забавы я воспринимал как своеобразный тренинг: если есть возможность набраться определенного опыта с другом – почему нет? Но в будущем я видел около себя самую красивую девчонку на свете, а вовсе не парня. До этой минуты я не сомневался, что и Эд совершенно нормален, имея возможность ежедневно по будням наблюдать в школе, как он сохнет по нашей рыжекудрой красотке. Но эта его неуверенность меня спровоцировала:
- Хотя ты иногда, конечно, как девчонка: «Ах, Диня, не надо! Ах, Диня, так нельзя!» - передразнил я его насмешливо. Незадолго до этого я предложил ему попробовать оральные ласки, чем шокировал его безмерно. Он тут же просек, на что я намекаю, и безапелляционно мурлыкнул:
- Сосутся только гомики!
- Дурак ты, Эдик! – мне было досадно и смешно одновременно, - И только гомикам нравится, когда им задницу мнут?
- Да! – покраснев, отрезал он. Я расхохотался:
- Ну, тогда ты точно гомик!
Он набросился на меня с кулаками, но я скрутил его и оторвался по полной – целовал, гладил, щупал где хотел – не взирая на его нервные всхлипывания, умоляюще-протестующее бормотание и слабые попытки сопротивления. С тех пор я его частенько дразнил – наедине, разумеется. Он краснел едва ли не до слез, но и заводился до предела.
Так и текла наша жизнь, двумя пластами – явным и скрытым. В явной Эдди готовился к концертам, я к соревнованиям, он вздыхал по Вольской втихарушку, я флиртовал с ней в открытую с мстительным желанием обломать высокомерную красотку, ну и тому подобное. А в тайной мы с ним вместе утопали в океане страсти, блуждали в темном, запретном мире секса, пили сладкую отраву с губ друг друга, сгорали в лихорадке желаний безумных и невозможных. Иногда мать Ледова уезжала в командировки, и тогда мы ночевали с ним вместе – каждый раз это был невероятный праздник, хотя на утро глаза слипались, и я целый день бродил сонной мухой. Постепенно я отвоевывал тело Эда у его стыдливости. Вечер за вечером, ночь за ночью мои губы бродили по его груди, медленно опускаясь все ниже, задерживаясь на чувствительных сосках, лаская твердый пресс (Эд все же тренировался дома время от времени после того как его выставили из секции, даже мне приемчики показывал) и задевая подбородком его спрятанный в трусы, но рвущийся на волю член. Однажды он не выдержал этой сладкой пытки, откатился в сторону и свернулся клубком. Тогда я начал гладить его по спине, по плечам, полудетским лопаткам, едва касаясь провел пальцами по выступившему позвоночнику – и тогда Эд впервые застонал в голос. Меня аж потом прошибло. Я был в жутком восторге от его острых реакций, от его беззащитности, от того, что прикосновением могу доставить ему море удовольствия. А он, похоже, всего этого боялся как проклятия и сдерживал меня и себя как мог. Но при этом не упускал ни одной возможности побыть со мной вместе, наедине. Я не мог этого понять: наша близость шокировала и пугала его, но имела над ним странную, тайную, темную власть. Может, сказывалась его южная кровь (говорили, что отец его был то ли узбек, то ли азер – да и по его внешности это было заметно), и он не мог обуздать свою рано проснувшуюся сексуальность. Может, я был его отдушиной, опасной и запретной, но совсем без секса он просто не мог?
По большому счету я не понимал, как он ко мне относится. Он был словно наследный принц в своем мире искусства, а я – гость в его сокровищницах. Частенько мы ласкали друг друга под Депеш Мод – и я ощущал, что его чувственность пропитана энергетикой этой музыки, так что нас в постели трое, считая магнитофон. Иногда мы просто молча целовались до одурения, он всегда с закрытыми глазами, и однажды меня пронзила мысль – а меня ли он сейчас целует? Может, представляет, что это Вольская снизошла до него? И я мстил ему за свои подозрения, в постели – неумолимостью в ласках, в школе – любезничая с дамой его сердца. Я ревновал, и был жесток в своей ревности, сейчас я это понимаю. Тогда же я считал, что мне просто не нравится выбор Эда, что это смешно – так запасть на какую-то сыкуху, что нелепо останавливаться, если тебе что-то нравится и хочется продолжения, что он просто меня дразнит, не позволяя пересечь губами границу резинки от трусов или снять эти трусы к ядренее фене и прижаться – всего лишь просто прижаться! – к его упругому, крепкому заду своей пылающей плотью. Я с ума сходил от этих своих желаний, но Эдик стоял насмерть. До слез, до угроз, что если я это с ним сделаю – мы больше не друзья. Он не мог объяснить, почему «нет», если ежу понятно, что ему самому этого хочется. В ответ он твердил одно: «Я не голубой, ясно?!» Когда я чувствовал, что спор опять зашел в тупик, Эдик уже на грани срыва, и в голосе его появляются истерические нотки, я останавливался, говорил «Хрен с ним», обнимал его, ждал, пока он успокоится, потом спрашивал:
- Друзья?
- Друзья, - бормотал Эдди в ответ, прижимаясь теснее. И в такие моменты я чувствовал, что на свете есть только двое – я и он. И что если это изменится – я выживу, наверно, но смогу ли радоваться этой жизни?
Но чем дальше, тем яснее я понимал, что это изменится. Все чаще в глазах моего друга я видел неведомую даль, все чаще он словно бы грезил с открытыми глазами – и все реже посвящал меня в свои грезы. Однажды я нашел на его столе листок с рифмованными строчками и был поражен – Ледов пишет стихи! Причем классные стихи, на мой взгляд. Он же на мое открытие отреагировал как-то печально:
- Да фигня это все, Дэн. Вот старикан Шекспир со своими сонетами – это да!
Он притащил томик этих самых сонетов и начал читать мне вслух. И вдруг, слушая очередное стихотворение, до меня дошло, что оно посвящено другому мужику.
- Погоди-ка, Ледов, Шекспир твой чего, голубой был?!
Эд вспыхнул и молча сверкнул на меня глазами, затем высокомерно заметил:
- Здесь говорится о дружбе, ясно? О настоящей мужской дружбе! Член друг другу сосать – это нормально, а писать другому парню стихи – нет, так что ли?!
Я заржал, и стихов мы больше не читали.
Он часто ездил в Питер на концерты, на экскурсии по музеям, привозил альбомы с репродукциями, а однажды с горящими глазами поставил мне запись какой-то классической мути:
- Классно, да?! Это Гершвин, Голубая рапсодия.
- А чего она голубая-то? – ухмыльнулся я.
- Идиот, блюзовая в смысле!
После этого Эдди и классической музыкой меня уже не угощал. Альбомы сразу молча прятал подальше, после моего выразительного взгляда на суперобложку одного из них, где был изображен гипсовый голый мужик на постаменте в какой-то аллее. Мужик ничего, симпатичный был. Я ухмыльнулся, но хорошо – ума хватило от комментариев воздержаться.
На осенних каникулах мы поехали в Питер вместе: я на соревнования, он – как болельщик. Останавливались там у моей двоюродной тетки. Поездка заняла два дня, принесла массу впечатлений и третье место. А незадолго до нового года Эд предложил мне прийти к нему на академконцерт в школу. К тому времени он учился всего полтора года, и я не думал, что за это время можно освоить такой сложный инструмент как саксофон. Тем не менее пообещал прийти.
То, что я услышал, меня поразило, особенно на фоне остальных. Так, как играл Эдик, мало кто играл даже после четвертого года обучения. Я знал, что он фанат и занимался даже летом в своем трудовом лагере, но что он талантливый фанат – это было новостью. После того концерта Эд, счастливый и взбудораженный, по дороге домой говорил, что на следующий год будет участвовать в городском конкурсе, а потом, возможно, и в областном, в Питере, а после восьмого класса поедет поступать в музыкальное училище имени Мусоргского. Я слушал, как он вдохновенно живописует горизонты ожидающей его мечты, и чувствовал, что я к этой мечте вообще никакого отношения не имею. Не вписываюсь я в его дальнейшую жизнь никаким боком. Не выдержав, я выпалил:
- А я?
- Что – ты? – он даже не понял вопроса.
- Значит, после восьмого мы расстанемся, да?
Некоторое время мы шли молча, потом он глянул на меня как-то неуверенно и пробормотал:
- Да ладно, все еще обломаться может. Не поступлю если – буду в десятом доучиваться.
Он погрустнел, и дальше мы шагали молча, думая каждый о своем. Мне было жутко обидно, что со мной он останется только в случае облома. Я видел, что для него это будет серьезный облом, что он прямо грезит этой своей «Мусоркой», возможной учебой в Питере, музыкой своей треклятой. И что я со своей дружбой по сравнению со всеми этими его мечтами почти ничего не значу. Значу ли я хоть что-нибудь?! Мне хотелось быть чем-то большим, чем просто партнером по сексуальным играм и школьным приятелем, у которого всегда можно скатать домашку, если не сделал. Мне хотелось значить для него так же много, как он для меня.
С того дня я начал полусознательно акцентировать его зависимость, чтобы он почувствовал – без меня ему никуда. А он однажды вдруг заявил мне, что я, собственно, ничего о нем не знаю. Это было жутко обидно, тем более, что я изо всех сил пытался вникать в него. Словом, мы начали этакую партизанскую войну, вредничая друг другу. Не подло, но весьма чувствительно.
А на весенних каникулах мы опять поехали на турбазу на несколько дней. В первый же вечер я предложил ему сыграть в карты на желание. Он ехидно заметил:
- Ага, знаю я твое желание: чтобы я разделся и нагнулся, да?
- Ой, да очень надо! Недотрога хренов. Не собираюсь я с тобой ничего такого делать.
- А чего собираешься? – он лукаво улыбнулся, тасуя колоду. Мы оба сидели на одной кровати, по-турецки, Эдовы длинные пряди, которые требовали остричь уже все учителя хором, спадали ему на лицо, и он то и дело встряхивал головой, откидывая их. Я тоже ухмыльнулся:
- А ты чего, уже проиграть собрался?
- Нифига, просто уточнил, что на кону.
- Кто проиграет, тот сегодня без трусов спит, - предложил я. Эд покраснел и ломким голосом согласился:
- Ладно.
Проиграл я, но потребовал реванш, и второй раз продул Эдик.
- Ничья! Значит, оба спим в трусах.
- Фигня-фигня, оба – без трусов! – возмутился я.
- Ты специально продул первый раз, да?!
- Ничего не специально!
Мы горячо припирались еще несколько минут, затем я сказал, что карточные долги надо платить по-любому и выключил свет:
- Все, раздеваемся и ложимся!
В темноте я впился глазами в Эдов силуэт: джемпер, рубашка, майка, джинсы, носки – он явно не торопился. Трусы же сдернул за секунду и тут же юркнул под одеяло. Я тоже все с себя стянул и сунулся к нему:
- Двинься.
- А ты не спутал? Это моя кровать, твоя напротив!
- Да, блядь, Ледов! Ну хватит уже! Чего ломаешься-то как печенюшка?! Не буду я тебя насиловать, успокойся! – я скользнул рядом с ним, обжигаясь о его кожу. Некоторое время молчали, было слышно лишь судорожное дыхание – оба старались потише.
- Не страшно? – насмешливо поинтересовался я.
- Да иди ты… - смущенно отмахнулся он. Я закинул руку и обнял его за плечи:
- А так?
Эдик усмехнулся.
- Давай сравним у кого длиннее? – в шутку предложил я. Эдик хихикнул:
- Линейка нужна!
- Нахрен?
- Именно! – снова закатился он.
- Балда, надо просто приложить их друг к другу – и все будет понятно!
Замирая, мы проделали эту процедуру, встав на колени. Эдов был чуть длиннее, а мой зато потолще. Мне бешено нравилось держать в руках обе наши игрушки, сжимать их, прикладывать друг к другу, чувствовать, как Эдди впивается пальцами мне плечи все крепче, как его дыхание становится все прерывистей, как у меня самого в голове все плывет, а «бубенчики» каменеют. Я не собирался останавливаться, мне пришла на ум новая забава, и я потерся своей головкой о его. Эд тихонько заскулил и впился в меня когтями. Он пытал меня болью, а я его наслаждением, и тут он вдруг выгнулся и выстрелил в меня белой струей, после чего, содрогаясь, повис на мне, уткнувшись лбом в плечо. Я онемел.
- Прости, прости, я не хотел, - сдавленно пробормотал он.
- Ни фига себе – не хотел! – обалдело хихикнул я, - Похоже – слишком сильно хотел!
Тут мне в голову пришла идея:
- Блин, Ледов, я весь в твоей сперме! Как насчет сатисфакции?! – я тогда уже собирался в юридический, по примеру отца, и любил при случае «надавить термином».
- Чего ты хочешь? – пролепетал совершенно потерянный Эдик.
- Ляг на живот. Обещаю не углубляться, честное пионерское, - оттарабанил я, в душе заклиная его всем, чем только можно – ну согласись же!!!
- Диса… - умоляюще выдавил он.
- А если бы я тебя так, Эд?!
- Ладно, только… недолго, хорошо? – не смотря на темноту, я был уверен, что мой друган сейчас как маков цвет. Он улегся на живот, а я, наконец-то, сверху, прижавшись своим джойстиком к его аппетитной заднице, словно каменной от напряжения.
- Да расслабься ты, - прошептал я ему на ухо, - Ну давай, расслабься…
Эдик судорожно всхлипнул в ответ и дернулся.
- Короче, будем ждать, пока не расслабишься, понял? – шептал я, ерзая по его ягодицам и чувствуя, как стремительно сносит мою башню.

Продолжение: Гей рассказ "Почти сказка" ЧАСТЬ 2

http://mar-avreli.ru/blog/pochti_skazka_chast_2/2016-12-25-82

Просмотров: 301 | Добавил: dmkirsanof | Теги: Линк DC | Рейтинг: 4.5/2
Всего комментариев: 0
avatar